Человека как элемент великого единства

Истоки данного подхода, рассматривающего всего живого и постольку центрирующего исследования на человеческой физиологии, с некоторой степенью условности, можно обнаружить в недрах античной философии — в натурализации человека яв­но преуспел древнегреческий философ Эмпедокл. В контексте его учения о единстве биогенеза отмечалось, что «мужи и жены» возникают из перво­элементов природы тем же самым образом, что и «деревья, дикие звери, птицы и в море живущие рыбы» («О природе». Стих 21). Человек, следуя Эмпедоклу, представляет собой одну из возможных конфигураций изна­чальных стихий, а его способность мышления — физическое событие силь­ных притоков крови к сердцу. Но при всем этом руководящую роль в воз­никновении всего сущего Эмпедокл отдавал космическим нематериальным силам вражды и любви. Поэтому в его лице невозможно опознать провока­тора всецелого сведения реальности человека к биологическим основани­ям. Кроме этого, в античности состоялась еще одна косвенная попытка натурализации человека. Ее осуществил талантливый представитель вто­рой софистики К. Элиан, прибегая к сближению человеческих и животных качеств. В трактате «О природе животных» он описывает устремления зве­рей в терминах человеческих добродетелей. Например, из его произведе­ния мы узнаем о благочестии слонов, которые таинственно покачивают сорванными ветвями в день новолуния, о стыдящимся женских упреков льве, кто, будучи голодным, ютится вблизи хижин, о жалостливом леопар­де, щадящем пробывшего подле него два дня козленка. Эти дифирамбы животной «нравственности» К. Элиан произносит как примеры, которым должны следовать люди. Но, тем не менее, все античные сближения чело­веческого и животного существа проводились крайне осторожно — пункти­ром и с принципиальными оговорками. Полная конвертация между чело­веческой спиритуальностью и животным естеством в античности места не имела.

Комментарии запрещены.